Начну эти заметки вроде бы с сугубо личного наблюдения, которым поделился Мустай Карим: «Расул Гамзатов умеет улыбаться, смеяться, хохотать. Но он ни­когда не хихикает. Кто умеет по-настояще­му смеяться, тот долго живет». Зоркий взгляд друга-товарища выхватил, может быть, не главную черту характера аварско­го поэта, но, согласитесь, неожиданную и точную. Более того, не в такой ли полноте проявлений чувств и эмоций, в естестве их выражения сокрыта тайна и его поэзии, то неуловимое «нечто», которое и делает риф­мованные строки искусством? Не будь та­кого личностного акцента, нам было бы на­много труднее почувствовать обаяние гамзатовского стиха, настроиться на его вос­приятие, расшифровать его смысл. «Дрова как будто бы сухи, да не играет печка...»

Пламень истинного таланта возгорается только там, где невозможно разделить, разъять личность поэта и его творчество. И не только потому, что в его стихах зву­чит часто повторяемое «я». В конце концов, в критике уже давно утвердился термин «лирический герой», хотя не в правилах Гамзатова прятаться за чью-либо спину. Сплав этот рождается от иного — от уди­вительно гармоничного слияния с народ­ным началом, но не растворения в нем, не исчезновения бесследно, а проявления в своем наивысшем качестве — в роли выра­зителя дум и чаяний современников.

Поэтому личность крупного поэта долж­на быть масштабной, самобытной, неодно­значной. Так же как и его поэзия. К ней критики примеривали разные титулы, здесь и «поэтическая держава», и «горная цепь», и «целая вселенная»... Дело не в этом исследовательском гиперболизме, он имеет право на существование при анализе творчества поэта неординарного, уникального в своем роде. Но наш вопрос, думается, ре­шается по-иному: нужны ли такие «громо­кипящие» определения поэзии, которая при внимательном рассмотрении является самой что ни на есть человечнейшей, глубоко ра­нимой, с чуть заметным грустноватым от­тенком, выдающим умный взгляд и муд­рый ум?

Шапку сняв на пороге родном,

Я стряхнул седину непогоды.

И клубятся снега за окном.

Словно годы. Мустай. словно годы.

(Перевод Я. Козловского)

Годы в жизни Расула Гамзатова про­шли немалые, и они оставили след не толь­ко в его книгах, но и в памяти его друзей.

«Много лет назад, в старой, обветша­лой крепости Хунзах, выдающийся дагестан­ский поэт Гамзат Цадаса во время друже­ской беседы сказал: «Есть одна у меня меч­та. Если бы она исполнилась, я был бы счастлив. Моему сыну Расулу десять лет. Я исполнил в жизни все, что хотел. Я до­стиг знаний, с детства писал стихи... А кто будет мне наследником? Конечно, поэт дру­гих времен. Я хочу, чтобы этим поэтом был мой сын, мой маленький Расул».

«Когда я впервые познакомился с Расулом,— в то время ему исполнилось 19 лет.— был поражен его неуемной энергией. Он был молод в прямом смысле этого слова... Вся его натура была полнейшим воплощением молодости, силы, энергии».

«С Расулом Гамзатовым я впервые по­знакомился... Наверное, тогда, когда он только что окончил Литературный институт имени М. Горького в Москве. Спокойный, уравновешенный — таким мне показался он с первого взгляда, но очень скоро я убедил­ся, что первое впечатление обманчиво. Я увидел другого Гамзатова — с диаметраль­но противоположным характером. Вечно взволнованный, непоседа — именно таким был (и всегда должен быть) Расул Гамза­тов. Я не могу сейчас его представить иным так же, как не могу представить иной горную реку Андийское Койсу».

«Я очень ясно помню коридоры и каби­неты Центрального Комитета комсомола, отданные нам — нашему Первому совеща­нию молодых писателей. Помню талый ис­топтанный снег за окнами и сосульки на крыше Политехнического музея, и тебя тоже помню, молодого, черноволосого, стесни­тельного, краснеющего от внутреннего сму­щения, что тебя твой трудный русский раз­говор не понимают. И было трогательно и смешно смотреть, как от усердия сказать точную фразу на твоем лбу, на надбровных дугах и висках выступали маленькие ка­пельки пота. Но мы понимали тебя отлично. И ты понимал нас тоже хорошо. Понимал и Луконина, и Орлова, и Мустая Карима, и Платона Воронько. Мы были люди одного времени. Одной трагедии и одного во­сторга».

«Мы подружились как-то незаметно для самих себя, естественно. Не помню, кто и как познакомил нас. Часто тогда бывали вместе — Александр Твардовский, Ярослав Смеляков, Кайсын Кулиев, Аркадий Куле­шов, Мустай Карим».

Череда лет, врезавшиеся в душу воспо­минания... Николай Тихонов, Камиль Сул­танов, Ираклий Абашидзе, Михаил Дудин, Михаил Луконин.

Когда-то стихи мы друг другу

Читали в пылу молодом,

И строфы ходили по кругу.

Как будто бы чаша с вином.

(Перевод Я. Козловского)

Но пропал ли с годами этот пыл, угас ли огонь? Читая только что вышедшее в из­дательстве «Художественная литература» Собрание сочинений Расула Гамзатова в пяти томах, видишь, что молодость для поэта — понятие не временное, а поэтиче­ски необходимое. От своей первой книги «Земля моя» (1948) до сборников недав­них лет «Последняя цена», «Остров Жен­щин», вышедших на рубеже последнего де­сятилетия, он сохранил в себе ту же исто­вость, то же горение, тот же напор, что так отличают его прекрасную поэзию. Он уже сумел многое сказать и о своей родине, воспетой им с небывалой доселе в литературе многосторонностью, и о своем времени, выраженном им с огромной лири­ческой дерзостью, страстной гражданствен­ностью, и о самом себе. «Листаю книги: «Песни гор», «Год моего рождения», «В го­рах мое сердце», «Горянка». В них я напи­сал о том, что по наследству мне досталось от родного края,— я пел его песни, расска­зывал его легенды, старался рассказать, где я родился, куда и с какой целью иду... Мо­лодостью моей поэзии (если она была или есть) я считаю книги: «Высокие звезды», «И звезда с звездою говорит», «Мулатка», «Граница»... В этих книгах я писал уже о том, что я приобрел, а не получил по наследству. Эти книги — результат моих дорог, находок, утрат, встреч и разлук. Это мои «Журавли» и «Берегите друзей», это мои континенты и мои звезды... Второе дет­ство моей поэзии — это мое возвращение, мое свидание взрослого человека со своей колыбельной заветной песней, это то, что мне удалось сберечь из доставшегося на­следства, и то, что я сам приобрел. Это мои книги: «Четки лет», «Две шали», «Письме­на», «Мой Дагестан», то, что в последние годы я писал и еще пишу...

Как, читая эти строки, не вспомнить одно из афористических «Восьмистиший» поэта:

Книги, книги мои — это линии

Тех дорог, где робок и смел,

То шагал, поднимаясь, к вершине я.

То, споткнувшись, в ущелье летел.

Книги, книги — победы кровавые.

Разве знаешь, высоты беря:

Ты себя покрываешь славою

Или кровь проливаешь зря?

(Перевод Н. Гребнева)

В Гамзатове поражает какая-то разно­сторонняя щедрость: от крылатых шуток до трагических «Журавлей», от прозаической энциклопедии «Мой Дагестан» до афориз­мов «надписи на кинжале», от умного лите­ратуроведческого слова об Эффенди Капиеве до блещущих улыбкой надписей на кни­гах для своих друзей...

Эта разносторонность, цельная по сво­ей природе, удивляет и в его чисто общест­венной деятельности: поэт является депута­том Верховного Совета СССР б-го созыва, членом Президиума Верховного Совета СССР, членом Советского комитета солидар­ности стран Азии и Африки, с 1951 года возглавляет Союз писателей Дагестана, яв­ляется секретарем правлений СП СССР и СП РСФСР. Он — Герой Социалистического Труда, лауреат Ленинской и Государствен­ных премий СССР и РСФСР. И в ряду этих высоких наград он особо чтит скромную премию имени классика дагестанской лите­ратуры Батырая, врученную ему одним из колхозов автономной республики.

 

Дагестан, все, что люди мне дали,

Я по чести с тобой разделю,

Я свои ордена и медали

На вершины твои приколю.

(Перевод Н. Гребнева)

Иногда про Гамзатова говорят, что его дальнейший путь трудно предсказать: на­столько поэт неожидан в каждой своей кни­ге. Действительно, новизна его замыслов и того, что уже сделано им в поэзии, удивля­ют. Но все же нетрудно «вычленить» из его сочинений те темы, которые он развивает всю жизнь и на которых держится его поэ­зия. Это — вечные темы, на них «вертится Земля». Любовь, преданность Родине, ува­жение к старшим, преклонение перед жен­щиной, чувство неоплатного долга перед матерью, достойное продолжение дела отца... Каждый из нас может продолжить этот перечень, ибо он свят в каждом из нас, делает человека человеком. Но есть одна тема, один символ, без которого сегодня трудно представить Гамзатова как поэта. Это — чувство пройденного пути, те шесть­десят жизненных годов и почти пятьдесят лет как стихотворца. Срок немалый, уже не один перевал за плечами, не одна вершина под ногами... Своя дорога, свой путь... Идти им поэту и впредь!..